Основные противоположности выстроим в приблизитель­ном соответствии напротив друг друга.
ПРИМЕР (Из записей пациента).

Как видим, слева — почти ничего сверх обыкновенной домашней самокритики. А справа — искренние поздравления по случаю собственного рождения.
Что же, на этом, пожалуй, теоретическую часть нашего урока сочтем более или менее изложенной? Хватит над чем покорпеть?
Теперь — пара иллюстраций из практики, а потом кое-что из подборки писем.

Настоящее имя

Я был начинающим, еще держался за белый халат и напускал на себя апломб. А этот парень, Омега из Омег, непрерывно себя стыдился, сжимался, сутулился, опускал глаза и краснел. На полторы головы выше меня, атлетического сложения... Ничего этого не было. Передо мной сидел скрюченный инвалид.
Тяжелое заикание.
В глубоком гипнозе сразу заговорил свободно. Увы, чудо переставало действовать еще до того, как он выходил за порог. Аутогенная тренировка?.. Не мог и пальцем пошевелить, не уяснив сперва, как это делать правильно, а все, что ПРАВИЛЬНО, моментально пробуждало рефлекс Омеги — судорожный зажим.
Ему стало хуже, совсем худо. После одного из сеансов внезапно исчез. Ни слуху ни духу.
Месяцев через восемь является ко мне некий красавец. Взгляд открытый, смеющийся, осанка прямая. «Собираюсь жениться, доктор. Хочу пригласить на свадьбу». — «Простите... Алик?» — «Я САША». — «Саша?.. Ах да, Саша... Не совсем понимаю. Я, кажется, ничем вам не помог...» — «А вы про это забудьте. Это вы Алику не помогли. А мне показали, что Я — САША». — «Как?.. Что?..» — «Ушел из дома. Сменил работу. Поступил на курсы... Начал играть в народном театре. Завел новых друзей. Влюбился». — «НО КАК?..»
—  Придушил Алика. Сбежал от тех, КТО ЕГО ЗНАЛ. Что­бы самому... Вот — Я САША. Мне давно хотелось быть САШЕЙ.
Тут я начал кое-что понимать: «Александр» некоторые уменьшают как «Алик», а некоторые как «Саша», «Саня», «Шурик», кому как нравится. Александр — имя просторное. Так. Значит, теперь он Саша.
—  Саша, а скажите... С новыми сразу...
—  Алик заикался. А САША нет. Алик заикался, а САША смеялся. Алик зажимался, а САША выпрямлялся. И... По шее ему. А потом догнал и еще добавил.
—  Так вы что же... Совсем порвали с родными?..
—  Зачем же. Полгода хватило. Живу опять дома. Со всеми встречаюсь. Только Я — САША. Всех убедил.
...Я сказал: «Начал кое-что понимать». Не совсем. В те времена я еще не осознавал, что такое имя.
«Джон Гопкинсон стоит в воротах прекрасно. Как жаль, что он никогда не станет знаменитым из-за своей слишком длинной фамилии», — помнится, писали об одном английском вратаре. Я не знаю, стал ли Джон Гопкинсон знаменитым, но у меня было немало пациентов с самыми разными болезнями и одним общим признаком: они не любили свои имена или фамилии. Не все из них, правда, отдавали себе в этом отчет.
Одна женщина более двух лет страдала тяжелой послеразводной депрессией, с бессонницей и отвращением к пище. Превратилась почти в скелет. Препараты не действовали. Клонилось к уходу из жизни — да, собственно, болезнь и была этим уходом, в растянутой форме..
Бывает, что врачебное решение приходит наитием.
Я знал, что после развода она осталась с фамилией бывшего мужа. По звучанию не лучше и не хуже ее девичьей. Спросил, почему не сменила. «Лишние хлопоты... На эту же фамилию записана дочь... И вообще, не все ли равно...»
Ничего не объясняя, сам плохо соображая зачем, я потребовал, чтобы она вернула себе девичью фамилию и хотя бы на пару месяцев уехала в Н-ск, к родственнице, где, кстати, была уже год назад и вернулась с ухудшением.
Через два с половиной месяца пришла ко мне с радостным блеском в глазах...
Коллеги не поверили, что столь страшная депрессия могла быть излечена такой чепухой, как смена фамилии. «На нее повлияла смена климата и обстановки», — говорил один. «А почему этого не произошло год назад?» — «Мужик появился, вот и все дела», — авторитетно заявил другой. «Нет, — отвечал я, — пока еще нет». — «Спонтанная ремиссия», — утверждал третий.
Может быть и так, важен результат. Но это был случай не единственный.
Еще две женщины по моему предложению произвели ту же самую процедуру и обновили себя. Еще один мужчина, поме­няв паспорт, покончил с уголовным прошлым и заодно бросил пить. А студент, разваливавшийся от навязчивостей, получил от меня новое имя всего лишь в том же гипнозе. Он даже не вспомнил его, просыпаясь, но навязчивости снялись. Здоров, женился, работает. Не просто, о нет. В жизни есть родствен­ники и знакомые, есть память, есть документы. Будь моя воля...
Во многих тайных и нетайных обществах существовал издавна ритуал: давать новообращенным другое имя. У неко­торых народов имя меняется по достижении зрелости {обряд инициации) или при вступлении в брак. Среди многих племен бытует отношение к имени как к магической тайне, которую надлежит хранить даже от друзей, и до сих пор в традициях давать новорожденному запасное имя, а иногда целое множе­ство. Многоэтажные имена испанцев, возможно, заставляют их чувствовать себя несколько иначе, чем американцев с их укороченными кличками...
Имя — не просто бирочка для протокола, не вывеска. И не просто символ. Имя — это то, чего ждут от человека и чего он сам ждет от себя. Обобщенная роль.
Никто не может быть равнодушен к своему имени. И вы замечали, может быть, что у давних друзей, супругов или любовников есть склонность называть друг друга не паспорт­ными именами, а хотя бы несколько измененными. Нет, не кличка, подобная школьной либо дворовой, а взаимное соглашение о ДРУГОМ САМОСОЗНАНИИ, о других ролях — и, значит, о другой жизни.
Называть ребенка, хотя бы иногда, другим именем очень просто. (Только не навязывать!). Возможен удивительный результат, когда человек, маленький ли, большой ли, находит себе имя сам и влюбляется в свое НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ.
Никакие документы к этому отношения не имеют.
Возможность музыки
Когда Ване Иванову было пять лет, он представлял собой совокупность младшего сына Иванова И. П, и Ивановой М. И., жильца дома № 8 по Иваньевскому переулку, ребенка детского сада № 58, больного поликлиники № 88 по участку педиатра Иванниковой, иждивенца. Ну и еще какого-то белесого, темноглазого, хулиганистого мальчишки, систематически портившего дверь лифта. Вот, пожалуй, и все.
Личность есть совокупность общественных отношений.
Иван Иванович Иванов есть совокупность его, Ивана Ива­новича Иванова, отношений с семьей, с друзьями, с начальством, с сослуживцами, с милицией, с продавцами, с классиками литературы, с международными организациями. Иванов-отец, Иванов-сын, Иванов-друг, Иванов-читатель, изобретатель, пациент, квартиросъемщик, радиослушатель... Личность — сум­ма ролей. А имя — обозначение, название этой суммы: подпи­шитесь, пожалуйста...
Все ли это?
Является ли тов. Иванов величиной, тождественной всему вышеперечисленному? Входят ли в сумму еще и отношения тов. Иванова с собою самим, ныне крупным, солидным, лысо­ватым мужчиной? С фасом татарина, который он видит в зеркале, и профилем викинга, который не видит?.. С неким Сидоровым А, В., которого он однажды наспех придумал и вписал в ведомость для получения некоей суммы? (Это был, задним числом скажем, поступок неблаговидный).
А в те далекие времена ни заяц Ванюшка, приходивший каждое утро, ни шофер Иванов Иван, ездивший на перевернутом стуле, ни герой летчик Иван Иванов, ни людоед Ванюга, съевший миллион человеков и одно солнце, в личности Вани Иванова не числились.
Кстати, лет семи от роду ему почему-то перестало нравиться имя Ваня, он счел, что это родительская ошибка. Либо Олег, либо Валера, но только не Ванька. А когда Ване Иванову было семнадцать, его любила застенчивая, некрасивая Аня Никифорова из его же десятого «Б». Но он этого не уловил и потому, наверное, не сделался мужем известной певицы Анны Грачевской.
По поводу депрессии в сочетании с алкоголизмом И. И. Иванов стал моим пациентом. В беседах наших выявилось кое-что из СОВОКУПНОСТИ НЕСОСТОЯВШИХСЯ ОТНОШЕНИЙ.
Если бы, скажем, тогда на уроке Галка передала записку от Аньки, а не утаила из ревности...
Ах, кто же знает, что было бы тогда. Но вдруг не было бы той подделанной ведомости?.. И певица Анна Грачевская была бы не Грачевской, а...
Что за странности иногда происходят во сне? Не живет ли там совокупность наших возможных личностей? Совокупность и состоявшихся, и несостоявшихся отношений? А музыка?..
Когда запойный, отечный Иванов тосковал о персональной машине и даче, которые он мог бы иметь в качестве начальника главка Супериванова Олега Валерьевича, то это тосковала его, Иванова, личность, а также, возможно, и часть души, в этой личности закупоренная. Когда на одном из сеансов (помогал Моцарт) он плакал, не зная о чем (может быть, о любимой, которой у него никогда не было), то это тосковала и радовалась душа — и часть личности, в которую душа просочилась...
Душа — это возможность музыки.

Репетиция репетиции

В. Л.!
Я преподаю в техническом вузе. Знаю дело, имею большой производственный стаж. Не могу пожаловаться и на педагогическую бездарность: пока вел занятия с группами, все было прекрасно. Меня ценят и уважают. Недавно получил должность доцента. Уже шестой месяц читаю курс лекций по своей специальности...
«Читаю» — сказано неверно. Не читаю, а мучаюсь и мучаю слушателей. Если так будет продолжаться, придется отказать­ся от должности. Понимаю, в общефилософском, да и в жи­тейском плане это не катастрофа. Но для моего самоуважения, боюсь, это будет ударом слишком серьезным. У меня бывали и неудачи, и поражения, но я всегда до сих пор находил способы отыграться, и не за чужой счет. Такая стена, прямо скажем, импотентности, передо мной выросла в первый раз в жизни. А я упрям, и сейчас мне уже почти наплевать на свои переживания, а просто безумно хочется решить эту задачку, из принципа, это уже космически интересно.
Прочитав ваше «Искусство быть собой», понимаю вроде бы, что происходит. Конечное парадоксальное состояние. Сверх­значимость, сверхмотивация. Понял свое родство с заикающи­мися, бессонниками, ипохондриками, с армией импотентов всех видов и рангов. Пользуясь вашими рекомендациями, су­мел даже помочь кое-кому из «родичей». А вот что поделать с собой, ума не приложу Мне кажется, я никогда не был нервным сверх меры, достаточно решителен и уверен в себе, находчив, неплохо соображаю. Могу веселить компании за столом. Волновался всегда естественным, нормальным волне­нием, которое не подавляло. А здесь...
Начинается с утра, в лекционный день... Нет, еще с вече­ра — хуже засыпаю, видимо, уже прогнозирую. Проснувшись, еще даже не успев вспомнить, кто я, ощущаю под сердцем скользкую, дрожащую жабу. Это тревога, напоминающая, что сегодня... Давлю жабу, подъем. Бодрая музыка, пробежка, зарядка, контрастный душ, самовнушение — все прекрасно, я весел и энергичен, я все могу, жизнь удивительна. Только это немножко вранье, потому что труп жабы где-то остался и я знаю, что перед аудиторией он сделает трупом меня, а сам благополучно воскреснет. Я не хочу этого знать, но я это знаю.
...Освобождаю дыхание, сбрасываю зажимы. Выхожу к слушателям, как статуя командора. Все прекрасно и удивитель­но: язык не ворочается, в позвоночнике кол, на плечах тяжесть египетской пирамиды, а в мозгах — что там в мозгах, уже черт поймет. Дымовая завеса. Забываю половину материала, ника­кие конспекты не помогают. Читать все по бумажке? Немыс­лимо, и я еще не (...), чтобы позволить себе такое.
Терпеливые мои слушатели минут через пять каменеют, а где-то на двадцатой двое бедняг с ночной смены уже откровен­но приходят ко мне отсыпаться. У нас старательный, хороший народ, в основном производственники. Я и сам кончил этот же институт и, по-моему, понимаю, что нужно ребятам и как нужно. Пару раз даже набрался наглости, дал советы двум товарищам-преподавателям — с благодарностью принято и помогло. А сам, сам... Видели бы вы, как этот покойник отве­чает на вопросы.
И мне тоже пытаются помочь — советуют, ободряют, со­чувствуют, терпят. Много раз репетировал в узком кругу. Бессчетно — наедине с собой. Все блестяще: раскован, собран, память лучше чем надо, красавец-мужчина. Хоть бы кто один раз дал по морде.
Чего мне не хватает?
Что мне мешает?
N. N.
N. N!
Мешаете себе — вы, не хватает вам — ВАС. Негатив вылез из тьмы и завладел вами на свету аудитории. Это одно из ваших затравленных детских «я»... Бытность птицей требует репетиций. Каждый день начинай усильями, всю-то жизнь маши крыльями аккуратно,
а не то есть риск превратиться в кающееся пресмыкающееся — неприятно...
Вы, конечно, знаете, что репетируют свою роль и актеры, и военные, и спортсмены, и дипломаты; что и детские игры, и игры животных представляют собой репетиции важнейших моментов жизни, хотя ЭТИМ НЕ ОГРАНИЧИВАЮТСЯ. Повто­ряя множество положений снова и снова, сама жизнь застав­ляет нас репетировать, так что и плохие актеры приобретают в конце концов виртуозность в плохом исполнении своих плохих ролей...
Репетиция должна превосходить свою цель. Когда вы гото­витесь к экзамену, вы не только изучаете экзаменационную программу, но и приводите себя в готовность отвечать на вопросы, отвечать вообще, имея в виду и неожиданности, недоразумения, возможную неготовность...
К чему бы мы ни готовились — к чтению лекции (роль Блестящего Лектора), к экзамену (роль Знающего Студента), к выступлению по телевидению (роль Превосходного Коммента­тора), к драке (роль Грозного Мужчины), к свиданию (роль Обаятельнейшего Джентльмена), — чрезмерная запрограммированность грозит утратой непосредственности, превращает­ся в капкан. Нужно оставлять место и для импровизации, это ясно.
А вот что часто не ясно: главная цель любой репетиции — вживание в Позитив. Иначе сказать: отработка необходимого ролевого  самочувствия.
А каким   должно быть самочувствие?..
Вот это-то вы и должны уяснить и представить себе зара­нее.
А на репетиции — ощутить, освоить:
Разрешите теперь предложить вам схему репетиции любой ответственной ситуации, в которой вы намерены хоро­шо сыграть взятую на себя роль. Мы отработали ее на ролевом тренинге и с удовольствием дарим всем, кто понимает, что схема тем и ценна, что ее можно менять... Вот и я сразу же отклоняюсь от своего намерения для одного важного предва­рительного замечания.
Забыть, чтобы вспомнить. На вопрос, что такое «хорошо играть», прекрасный актер ответил:  забыть   роль.
«Как это? — спрашивали его. — Забыть слова?» — «Да, — отвечал он, — забыть, но вспомнить — и именно те са­мые,  ив тот самый миг...»
Отождествиться с Другим собой — подлинно жить — на сцене куда как не просто, а в жизни стократ труднее. Переход в новое бытие не замечается, как не замечается засыпание. В этот миг уже нет прежнего «я», следящего, как бы ему не перестать быть собой. Если я замечаю, что уже вошел в роль, то это значит, что я еще   в нее не вошел...
Избавить от мук раздвоенности может только самозаб­вение. Итак, репетиция.
Момент первый: сосредоточение и внутренняя задача.
Представление главных составляющих ситуации, ваших действий и ролевого самочувствия: «Большая аудитория, слушатели мало подготовлены, а некоторые и недостаточно дисциплинированы... Я должен прочитать двухчасовую вводную лекцию, открывающую целый цикл. Лекция должна заинтере­совать слушателей... Я должен держаться свободно и уверенно, говорить ясно и остроумно... Приподнятость настроения, лег­кое волнение... Постоянно держать в голове общий план и в то же время быть готовым к импровизации, вовремя пошутить, отвлечься...»
Такое сосредоточение особенно необходимо, когда вы го­товитесь к чему-то новому, — в этом случае жалеть время на него не стоит. Если же дело более или менее привычно (отра­ботанный курс), довольно нескольких мгновений беглого воспоминания.
Момент второй: освобождение (релаксация).
Минут десять (меньше, больше) побыть в состоянии полной мышечной расслабленности, посидеть или полежать в удобной, свободной позе. Можно и подвигаться, поразмяться, включить музыку, поболтать — как вам кажется лучше, пробуйте варианты.
Освобождение необходимо, чтобы укрепить в подсознании момент первый и подготовить момент третий: сосредоточе­ние и ролевое самовнушение.
По возможности сохраняя достигнутую освобожденность, внушайте себе, что вы уже приближаетесь к вашей ответственной ситуации; воображайте со всей возможной отчетливостью, что это уже происходит — и как происходит... Одновременно внушается и необходимое самочувствие.
«Нахожусь за сценой... Раскладываю и просматриваю кон­спект... Спокоен, собран, сосредоточен...»
Большинству это лучше удается в уединении, в тишине или хотя бы в условной изоляции (отвернуться к стене, подойти к окну). Хороший фон — свободное дыхание, мягкая расслаб­ленность мышц. Но, например, мне, секунд пять полежав без особого расслабления (риск уснуть), лучше двигаться — делать диковатые движения, приплясывать, выгибаться, так я перехо­жу в момент четвертый: продолжение ролевого самовнушения с одновременной тонизацией.
«...Тело и голова легки... Подвижен, пружинист, приятно волнуюсь... Вполне готов! Слух и зрение обостряются, все послушно, готово, все хочет действовать... Побыстрей!»
А теперь быстро — ПОДЪЕМ! — и — момент пятый: соб­ственно ролевое действие — репетиция, как таковая. НИКА­КОЙ РЕПЕТИЦИИ! Действуйте — вы в ситуации! Все всерьез! Не выходите из ролевого самочувствия! Никаких поблажек на «условность», «модельность», «ненастоящесть»!..
«Тяжело в ученье, легко в бою!»
Запомним крепко:
На репетиции — НИКАКОЙ РЕПЕТИЦИИ!
Требования к себе должны быть МАКСИМАЛЬНЫМИ.
Тогда так называемая «ответственная ситуация» станет для вас репетицией.
Но я еще не поведал вам главного.
С чего мы начали, помните? С того, что вы сами мешаете себе исполнять свою роль.
А обязательно ли тащить с собой самого себя — свой вдоль и поперек вызубренный Негатив?
Совершенно не обязательно, я сказал бы даже, не остро­умно.
Берите с собой и пускайте в дело того себя, которого вы не знаете, — свой недоизученный Позитив.
«Наилучшее в наихудшем». Допустим, вы тот же Лектор, но вы Рассеянный Лектор, вы забыли дома конспект с форму­лами, а по дороге ужасно испачкали свой костюм. О, да вы еще и Невезучий Лектор! — в аудитории кто-то беспрерывно чиха­ет, лает собака, плачет ребенок, у вас безумно чешется спина, началось землетрясение — ничего страшного!..
Продолжайте, вы обязаны дочитать лекцию, даже в случае если придется заменить роль Лектора ролью Пожарника.
После таких репетиций многие из обычных условий вашей жизнедеятельности могут оказаться приятными неожидан­ностями.
Кстати, а почему бы вам не поимпровизировать пару раз на тему противопожарной безопасности — если не в роли По­жарника, то в роли, допустим, Бывалой Цирковой Лошади (вы многое повидали...)?
Почему не прочесть лекцию по своей специальности не в роли Лектора или там Доцента, а в ролях (на выбор):
Инопланетянина, Графа Калиостро, Чарли Чаплина, Мотылька, Психотерапевта?..
Да-да, прямо на глазах у изумленной публики Бывают же такие сказочные случаи, когда психотерапевты суют нос не в свое дело, инопланетяне оказываются телепатами, мотыльки понимают, как надо жить, Калиостро выходит сухим из воды, а Чарли Чаплин преодолевает сопротивление материалов Вы, только вы об этом будете знать, а аудитория, не понимаючи, яростно аплодировать
Что вам мешает освободить свое ролевое пространство от «я» и впустить в него свою же фантазию?
Ведь вы давно уже убедились, что узкая роль натирает мозоли
В Л
В Л!
Докладываю первые аплодисменты
N N
Укрощение голубого дога
Никогда не забуду случай из моей жизни, когда, казалось, безнадежное положение было спасено ролью Не-Са-мого-Себя, из которой не успел выйти
В одном из московских вузов я должен был выступить перед большой аудиторией в роли Лектора-Психотерапевта Хотел рассказать кое-что о внушении, о гипнозе, об аутотре­нинге Но я был еще малоопытен, рвался в воду, не зная броду, плохо знал уголовный кодекс и именно по этим причинам решился сопроводить лекцию демонстрацией гипнотического сеанса, то есть выступить и в роли Гипнотизера Действитель­но, что за лекция без иллюстрации?
К этому моменту я имел только небольшой опыт гипноза индивидуального, а о технике массовых сеансов читал в книгах
Начинают обычно с предложения всем присутствующим поднять руки вверх и скрестить пальцы Далее следует уверен­но объявить, что скрещенные пальцы, пока идет счет, допу­стим, до двадцати, будут сжиматься, все крепче, крепче, крепче, одеревенеют, потом станут железными и сожмутся так сильно, что разжать невозможно Нужно и самому железно в зто поверить, а после счета с ехидным торжеством предложить разжать пальцы и опустить руки («Пытайтесь1 Пытай­тесь   »)   Некоторым удастся, а некоторым — НЕ УДАСТСЯ
Останутся с поднятыми руками. Эти-то и есть самые внушае­мые, с ними можно поладить.
Ну что ж, прекрасно, так и сделаем. Дома репетировал: громко считал, придавал голосу деревянное звучание.
Но я совершенно упустил из виду серьезный момент: к сеансу нужно готовить и аудиторию. Объявить, скажем, зара­нее победной афишей, что известный гипнотизер, телепат, экстрасенс, факир, йог, феномен, любимец Тагора, Владиндра-нат Левикананда будет превращать студентов в королей и богов, а преподавателей в лошадей и змей. Дать объявление по радиосети...
Говоря иначе: подготовить зал к принятию роли Гипноти­зируемого, а себя соответственно ввести в поле ролевых ожи­даний в качестве Гипнотизера.
Гипнотизировать я уже как-то мог, а о ролевой психологии не имел понятия. И когда со сцены вдруг объявил, что сейчас буду гипнотизировать, в зале начался шум, недоверчивый смех. «Бороду сперва отрасти!» — громко крикнул кто-то с заднего ряда.
Я растерялся и рассердился. «Через несколько минут вы уснете так крепко, как никогда, — пообещал я. — ...Если хоти­те выспаться, прошу тишины».
Часть зала насторожилась — другие продолжали бубнить, ржать, хихикать и двигать стульями. Кто-то издал до крайно­сти неприличный звук, его поддержали. Сердце билось так, что казалось, его должен слышать тот, с заднего ряда...
...И вот кто-то из чего-то, что было когда-то мной, скрипу­чим голосом приказывает всем присутствующим поднять руки вверх и скрестить пальцы. Все повинуются. Над залом лес поднятых рук. Гробовая тишина.
— Пять... пальцы сжимаются... девять... Сжимаются все сильнее... Вы не можете... Не можете их разнятв... Четырнад­цать... Восемнадцать... Пальцы сжались... Как клещи! Никакая сила теперь не разожмет их!.. Двадцать! А ну-ка... Попробуйте разжать пальцы! Пытайтесь, пытайтесь...
...О ужас! Вся аудитория, как один, разжимает пальцы и опускает руки. Все разом!!
Ничего не получилось. Ни одного внушаемого! Провал.
Секунды две или три (мне они показались вечностью) я стоял на сцене почти без сознания. Как мне потом сказал один не очень загипнотизированный из первого ряда, стоял с побе­левшим лицом и выпученными глазами, из которых струилась гипнотическая энергия.
На лбу холодный пот. Но в чем дело... Почему никто не смеется?.. По-прежнему гробовая тишина. Господи, что же дальше-то?.. Что я натворил?
Вдруг заметил, что в первом ряду сидят двое парней с какими-то остекленевшими глазами. Чуть подальше — девуш­ка, странно покачивающаяся...
И тут меня осенило — болван! Они ничего не поняли!! Они НЕ ЗНАЮТ, как должен проходить сеанс! С пальцами не удалось, но они думают, что так и надо! Они уже!.. Да, уже — многие в гипнозе или в чем-то вроде... Продолжай, несчаст­ный! Не выпускай!!.
Судорожно сглотнув слюну, я опять исчез, а Владиндранат нудно досчитал до пятидесяти и к моменту окончания счета усыпил больше половины зала.
Хороша была одна третьекурсница, Английская Королева, ловившая блох совместно с бородатым Голубым Догом, оста­вившим в зале свои очки. Проснувшись, симпатяга попросил у маэстро прощения. Оказывается, это он гавкнул с заднего ряда насчет бороды. Он клялся, что такое с ним случилось впервые.
Медиум, или персонаж напрокат
(Техника подражания)
В. Л.!
Может быть, вы меня сумеете вспомнить. Десять лет назад в организации (...) на вашем сеансе гипноза я был Китайцем. А мой сосед-сослуживец, как потом сказали ребята, перевоплотился в Павлина и всем показывал хвост. (Это и сейчас с ним случается).
Поговорить с вами после сеанса, к сожалению, не удалось. Осталось только поверить товарищам, рассказавшим, что, бу­дучи важным Китайцем, я произносил речь на чистом китай­ском языке, с сильно сузившимися глазами, а закончил по-рус­ски: «Моя все сказала». Насчет чистоты языка сомневаюсь, но чем черт не шутит?.. Я сам кое-что вспомнил потом, но смутно, как сновидение. Вы тогда здорово подняли нам настроение. Однако жизнь постепенно все замела...
Все вроде бы благополучно: здоров, спортивен, хорошая семья, жизнерадостен, много друзей, увлечений. Работа нра­вится, коллектив симпатичный, хотя, конечно, не без... Недав­но вышел в начальники, придется руководить отделом.
Вот и проблема.
Справлюсь ли?..
Первые шаги тревожат. Хотя дело знаю как свои пять пальцев, многократно премирован и т. д., делаю ошибку за ошибкой. Уверенности никакой. То отвратно заискиваю, то впадаю в каменную категоричность, сухой формализм... Начи­наю утрачивать взаимопонимание с людьми, доверие, непос­редственность, теплоту. А это самое дорогое для меня, и за это меня ценят. (Боюсь, «ценят» придется скоро употреблять в прошедшем времени).
Поневоле потянуло на самоанализ, к которому по натуре не склонен...
Я человек небездарный, но заурядный: нетворческая лич­ность. Лишен самобытности. Нет активного воображения. В общении с людьми всегда был (а открыл только что) пассивно-зависим, внутреннеженствен, хотя внешне вполне мужествен, могу быть и резким, и даже грозным. Преобладание женского воспитания, наверное, делает нас такими. (Говорю «нас», пото­му что почти все мужики, которых я знаю, такие же. Но — почти).
При всей своей опытности (мне уже 38 лет) я остаюсь наивным, все еще детски внушаем. Понимаю, зто естественно и дает немало преимуществ. В сочетании с моей природной жизнерадостностью и небезразличием к людям именно зто, похоже, и делало меня до сих пор легким в общении и привле­кательным если не для всех, то для многих. Однако это и оставляет меня человеком своей среды, своей стайки, не более. Я не умею оригинально мыслить, не умею ставить   задачи.
И поэтому я не лидер. Я не руководитель, хотя в разных жизненных положениях, и в том числе на работе, приходилось бывать им не раз, и часто не без видимого успеха. Могу быть и «душой общества» за столом, и недурным председателем профсобрания, и инструктором по альпинизму (увлекаюсь давно, вожу группы). Там, где задача поставлена, где путь к цели хотя бы в общих чертах известен, а главное, где есть МОДЕЛИ, — ориентируюсь и уверен. Но в неопределенности и при повышенной личной ответственности... Один случай в горах, о котором не хочется вспоминать...
Сколько помню себя, фактически всегда был чьим-то эхо — производной, вторичной личностью. Я всегда к этому бессоз­нательно и стремился. Нас этому и учили: брать пример, следовать образцам, подражать лучшим... Я всегда незаурядно умел подражать (и вы в этом убедились на сеансе, хоть я сам этого и не хотел). Я, наверное, даже артистичен: в нашей самодеятельности одно время был чем-то вроде звезды. Осо­бенно удавались комические роли.
Теперь я почти уверен, что весь мой внутренний багаж этим и набран: внушением и подражанием. Нахватал, наворо­вал, а своего — ничего...
Конкретнее, пора закругляться. Я не мечтаю переделать свою натуру. Мне не хочется отказываться от руководящей должности. Если я умею хорошо подражать, почему бы не подражать с толком?.. Если внушаем, то почему бы не исполь­зовать это для САМОвнушения? Одно с другим связано, вы это нам показали.
Так вот: КАК ПОДРАЖАТЬ?..
Как — чтобы не впасть в обезьянство, а остаться человеком и найти все-таки хоть что-то СВОЕ?
Кому — уже, кажется, нашел: Н., один из руководителей объединения. В нем, по-моему, есть все, чего сейчас не хватает мне. Как руководитель он меня восхищает. Но...
Вот в чем сложность. Этот человек мне НЕ НРАВИТСЯ. Точнее: мне в нем не нравится кое-что, и это «кое-что» все отравляет. Хочу взять Н. «напрокат», сыграть его и усво­ить, но не всего, понимаете?.. (Прилагаю некоторые характе­ристики).
N. N.
N. N!
Зря вы так торопитесь объявлять себя нетворче­ской личностью.
Человека можно определить как существо, начинающее с подражания всем и кончающее подражанием самому себе. (Но кончать так не обязательно). В природе все производно, все бесконечно вторично. «Свое», «иное», «другое» — это лишь наше нежелание или неспособность уловить заключенное в глубине родство.
Знаете ли, какие болезни можно приобрести подража­нием?..
Я встречал в практике не только разнообразные неврозы и психозы, но и глубокие телесные изменения, вызванные ис­ключительно неосознанным подражанием. У одной шестилет­ней девочки, например, развилось сильное искривление позво­ночника после полугодового контакта с подружкой, у которой это искривление имело туберкулезную природу. У самой де­вочки никакого туберкулеза не было — подвела чрезмерная подражательность. У другой девочки, четырнадцатилетней, развилась картина беременности — тоже в результате контак­та с подружкой, преждевременно повзрослевшей, и ни в коей мере не за счет контактов иного рода. После внушения живот меньше чем за час принял нормальный вид.
А какую болезнь можно ВЫЛЕЧИТЬ подражанием?
Не знаю, любую ли, но знаю, что многие. Исцеление дости­гается подражанием здоровью — подражанием внутренним, то есть вживанием в роль Здорового.
Обратившись к опыту попугаев и обезьян, мы придем к выводу, что низшие формы подражания отличают автоматич­ность и неразборчивость. Подражаем поначалу без выбора, ради самого подражания, и мы с вами: до поры до времени это единственный способ обучения жизни.
Но вот мы взрослеем, и наши подражания все больше определяются конкретными целями, все более избирательны. Вы хотите заняться садоводством, но вы в этом деле новичок и, естественно, сперва подражаете тому, кто имеет опыт. Потом... Все тут ясно, казалось бы. Но как часто и цели взрослых выбираются неосознанным подражанием!..
В свое время я поставил себе целью находить в каждом нечто, достойное подражания. Был период, когда я от этого чуть не погиб; но спасла цель другая, соединяющая — и оказа­лось, что я сказочно обогатился.
Подражать творчески — значит знать ЗАЧЕМ.
Теперь техника. Пять основных этапов.
1.   Сверка цели с моделью.
«Со своими сотрудниками я хочу быть уверенным без позерства, оптимистичным без фальши, непринужденным без фамильярности; хочу иметь смелость мыслить самостоятельно и принимать решения со взвешенным риском; уметь и вни­кать, и советоваться, и принимать критику, и повелевать, сочетая требовательность и сердечность. Н. обладает всем, кроме последнего. Его замаскированное высокомерие, мани-пуляторство и цинизм я заимствовать не хотел бы...»
2.   Созерцание и анализ.
«Очевидно, Н. настоящий лидер. Уверенность и делови­тость, в сочетании со всегдашней готовностью к шутке, делают его всюду центром, лидером неформальным, даже среди на­чальников, высших по рангу. Чем напряженнее положение, тем больше в нем спокойствия и сдержанного азарта: видно, что ему нравится борьба, это Мужчина. Похоже даже, что оптимизм его связан с тайным безразличием к жизни: это, кажется, и делает его и непостижимо привлекательным, и опасным...
По всей видимости, не заботится о производимом впечат­лении; но у него всегда есть точное представление о том, чего от него ожидают, чего хотят люди, на что надеются и чего боятся, — весь внимание к другим, привычное состояние. Наблюдателен рефлекторно: о людях, с которыми имеет даже мимолетные контакты, помнит все до мелочей. Ему доставляет удовольствие быть в курсе чужих дел и интересов, и людям приятно... В этом и заключен обман, наживка: фактически Н. никому не сочувствует, каждого ловит на личный интерес и так или иначе использует, вполне хладнокровно. Быстрота и четкость его мышления, вероятно, связаны с тем, что он умеет освобождать свой ум от лишнего... Отсюда и свобода ассоциа­ций, и оригинальность решений.
Никогда не повышает голоса и, при всем юморе, никогда не смеется, а лишь слегка улыбается. В интонациях всегда есть какая-то острота, делающая каждое слово значительным; кро­ме того, иногда неожиданно меняет темп речи и тем заставля­ет собеседника следовать за собой, как бы гипнотизирует... Вроде и не приказывает, но ведет себя так, будто заранее знает, что все добровольно ему подчинятся, будто иначе и быть не может. Смотрит в глаза с таким выражением, словно собеседник уже давно с ним согласен. Характерен и значите­лен легкий жест правой руки...» (Поправьте, если мое вообра­жение в чем-то ушло не в ту степь. У меня тоже одно время была прокатная модель — почти двойник вашего Н. И я тоже им восхищался и не любил его).
3.   Обобщение. Выделение своего. «...Итак, я беру у Н.
ВНУТРЕННЕ: свободу от «самого себя»; беззаботность от­носительно впечатления о своей персоне; азарт борьбы; непри­нужденную осторожность; зоркое внимание к людям.
ВНЕШНЕ: интонационный рисунок речи — некоторые ком­поненты; частично — тембр; взгляд, если удастся...
Я буду также искать свой собственный ключевой жест, аналогичный характерному жесту Н. Возможно, для меня таким жестом может быть легкое приподнимание головы, свойственное мне в моменты, когда я чувствую себя незави­симо...»
4.  Вселение. Усвоение.
В состоянии мышечного и умственного освобождения, луч­ше утром, едва проснувшись, и вечером, хорошо расслабив­шись, перед засыпанием, ежедневно, в течение как минимум трех месяцев, сосредоточивайтесь на свойствах модели, кото­рые вы решили заимствовать. Можно представлять их в виде образов, конкретных воспоминаний, лаконичных словесных формул, того и другого вместе... Суть, в любых вариациях, сводится к утверждению — убеждению — вере:
МОЕ! Я!
— вере, не подлежащей более никакой проверке. Смело и безоглядно: теперь ЭТО — ВЫ.
5. Претворение.
...Остается лишь дать ЭТОМУ место в вашей работе и жизни. Точнее: позволить найти   место.
Твердо веруйте: лучшее из того, чему можно подражать, мы уже имеем в себе. Любая модель лишь помогает нам это открыть.
(...А Китайца я не забыл. Мне даже кажется, грешным делом, что это он произвел ваш превосходный самоанализ и подсказал написать).
В. Л.
В. А!
Прошло полтора года- Все в порядке, спасибо. Модель уже не нужна и, кстати, уволена.
N. N.
Сильные роли для слабой памяти
Читатель, вы здесь? Не потерялись? Ловим ли связь?..
Вы часто спрашивали меня о сосредоточении, о внимании и о памяти, помните?.. А меня всю жизнь изумляет память актеров. Как им удается так быстро и безошибочно выучивать свои роли, держать в голове все мизансцены и длинные моно­логи, малейшие жесты, тончайшие интонации?..
Еще более удивился, когда обнаружил, что память у них, за редким исключением, совершенно обычная, если не хуже. Не помню случая, чтобы кто-нибудь из них не забыл данного мне обещания.
Один, далеко не склеротик, пролечившийся у меня месяцев пять, не усвоил моего наименования, так я и остался для него
Валентином Людвиговичем вместо Владимира Львовича. Изви­нялся, и опять за свое. Я уж и сам начал сомневаться: а вдруг он прав?..
Разгадку дала ролевая психология.
Актеру, если это Актер, почти не приходится тратить уси­лий на запоминание роли.
Роль запоминается сама собой — вживанием.
По мере отождествления актера с персонажем текст роли становится просто-напросто его бытием — им самим. Вот в чем причина плохой памяти множества учеников и студентов, деловых и неделовых людей, превосходных жен и плохих мужей; вот почему выпадают из памяти куски жизни и целые жизни, не говоря уже о каких-то датах и именах; вот почему мы так слабо помним свои обещания, > чужие, если они даны НАМ, — получше...
Не умеем (или не хотим) связывать свою память с собой. Иными словами, живем не в нужных для памятования ролях. А в каких-то других.
Даже люди с болезненно ослабленной памятью, глубокие склеротики и умственно недоразвитые, прекрасно помнят то, что имеет для них жизненное значение. Бывают, конечно, и парадоксальные случаи, в клинике все возможно. Но в жизни забыть себя — то есть свою роль — очень и очень трудно. И очень легко, поразительно легко, если это заставляет делать ДРУГАЯ РОЛЬ. (Как, например, в упомянутом случае с Китай­цем. Гипнотический сомнамбулизм — всего лишь зримая мо­дель того, что незримо происходит с нами на каждом шагу).
Отсюда и выход в практику.
Если мы желаем хорошо запоминать и хорошо вспоми­нать — что угодно, будь это куча дел, адреса, лица, фамилии, телефоны, куча анекдотов, учебный материал, мы должны либо связать это с тем, что для нас ЗНАЧИМО, то есть с УЖЕ ИСПОЛНЯЕМОЙ жизненной ролью, притом ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ (об этой тонкости дальше), либо вжиться в новую   роль,   которая включит в себя то, что мы хотим помнить.
Почему Икс отличается такой превосходной памятью на анекдоты, Игрек прекрасно запоминает песни, а Зет, как пулемет, шпарит на восемнадцати языках и уже почти овладел девятнадцатым?
Потому что они к этому способны? Да. А почему способны?
Вот почему: Икс однажды рассказал анекдот, а слушатель засмеялся; Икс рассказал другой, третий — и освоился в ам­плуа Рассказчика Анекдотов, очень себе в этой роли нравится; Игрек спел одну песню, другую — кому-то понравилось, может быть, только ему самому, — и вот он Бард-Песнопевец и верит в свою миссию самозабвенно. Зет выбрал амплуа Полиглота, потому что это его любовь — языки. Не работа, а любовь, вот в чем дело, а любовь — это работа... Над запоминанием, как таковым, никто из удачников памяти не потеет; если и прихо­дится, то ВКЛЮЧИТЕЛЬНО, а не исключительно. Подсознание САМО схватывает и выдает все, что нужно ролям. Человек помнящий безвопросно верит своей памяти.
Вот теперь о тонкости.
— Я ТЕ ДАМ!.. Я ТЕ ПОКАЖУ! ТЫ У МЕНЯ ЗАПОМ­НИШЬ!! (Варианты неисчислимы).
Кнут, как давно известно, припоминается чаще и живее, чем пряник. А желудок, как подтверждает ваш старый при­ятель Омега, добра не помнит.
От всего, запоминаемого в этой бытности, чему мы даем обобщенное название «ад», мы бежим, мы защищаемся.
Вниманию родителей, педагогов и воспитателей! — крайне важно! Никто, никогда и нигде не усваивал ничего хорошего в роли Плохого Ученика!..
А какие роли хорошие?
Это уже конкретно.
Если вы, например, начинаете изучать новый язык, то моя любимая секретная роль Маленького Ребенка вам, надеюсь, поможет. Поверьте, что вы — ребенок, еще совсем не умею­щий говорить и начинающий говорить именно на данном языке, — право же, это будет недалеко от истины. Вы схваты­ваете язык более всего путем оголтелого подражания. Но не просто попугайничаете — нет, вы все время хотите что-то понять и выразить, вы вообще не понимаете, что существует что-то там непонятное или невыразимое. Вы делаете множест­во глупых, ужасных, смешных ошибок, это вам позволено, это даже необходимо. Убеждены, крайне наивно, что говорите не хуже, чем ваши взрослые учителя. Все время забавляетесь, играете с языком, живете в нем, хулиганите, и вам это жутко нравится!
Чувствуете, какое отличие от роли Ученика, Изучающего Язык?.. Понимаете, почему глупый маленький ребенок, игра­ючи, усваивает огромный массив языка за какие-то два-три года и становится не только его потребителем, но и творцом, а Умный, Дисциплинированный Ученик на всю жизнь остается неучем?..
Свой жанр,
или как важно быть несерьезным
На очереди три подряд женских письма. Совсем разные, как и ответы; но на глубине — связи, для ума при­стального очевидные. Все тот же дефицит юмора, например. Все то же неумение быть Другим, сразу в обоих смыслах...
Начнем с кажущегося легковесным, пустячным, из тех, которые могут вызвать реплику «мне бы ваши заботы» или «с жиру бесится», но...
В. А!
Я, как мне кажется, из сильных и умеющих доби­ваться своего. Но есть в моем характере черта, которая меня беспокоит и с которой я сама поделать ничего не могу. Здесь я какая-то утопающая, и за какую соломинку схватиться, не представляю.
Я не умею быть веселой. Каждый праздник для меня несча­стье. Я слишком серьезна. Мой начальник недавно сказал: «Тебе нельзя ходить в компании. Ты сидишь с угрюмым лицом и портишь всем настроение. Не умеешь быть веселой, как все, — не ходи.»
А я хочу быть с коллективом не только на работе. На работе меня уважают, я ударник труда, всем нравится, как я оформ­ляю стенгазету. Всю жизнь отлично училась — школа, учили­ще, университет — и продолжаю самообразование. Много читаю. Всегда считала, что главное — знания, чем больше человек знает, тем с ним интереснее.
А оказалось, что есть и другие стороны жизни. Иногда нужно просто повеселиться — и вот это-то у меня не выходит. Все смеются, рассказывают веселые истории из жизни, анек­доты — и прекрасно себя чувствуют. А мне не смешно. Дежур­ную улыбку только и могу из себя выдавить.
Не подумайте, что я совсем не понимаю юмора. Смотрю кинокомедии, читаю юмористические рассказы — весело сме­юсь. А в обществе не могу! Что-то давит...
Не скажу, что я нервная или застенчивая. На экзаменах спокойна и уверенна. На работе прочесть доклад по техучебе — пожалуйста. Выступить на собрании, когда речь идет о деле, могу, и неплохо.
Когда же люди собираются просто приятно провести время и о делах решено не говорить, я* сразу оказываюсь на послед­них ролях. На меня перестают обращать внимание. Им весело в течение двух-трех часов, а мое веселье длится несколько минут, а потом и улыбнуться-то не могу. Слушаю, интересно; но сама ничего сказать такого, чтобы все смеялись, не могу. Поэтому сижу и молчу. Кажется, могла бы рассказать много интересного, но ребятам это не нужно, устают от серьезности, просто посмеяться хотят... А мне не смешно!
Обычно я не пью. Попыталась раз-другой — думала, может быть, развеселюсь. Ничего подобного! — кроме тошноты и головокружения... Утром встаю, ставлю веселую музыку, де­лаю зарядку — все отлично, иду на работу, настроение дело­вое. Если же вечером меня куда-то пригласили, начинаю вол­новаться... Как не стать обузой, не испортить настроение?..
Попыталась внушить себе: «Людям со мной приятно. Мне весело, все отлично...» Получается при кратковременном об­щении. Но если вдруг день рождения или праздник и надо несколько часов поддерживать веселье...
Через пять минут мне уже надоедает изображать весе­лость — изображать, потому что в сердце ее нет.
Как устранить эту однобокость?
Сестра у меня очень веселая, а я не умею. К друзьям обращаюсь: «Научите быть веселой!» Смеются: «Этому не учат. Это ты сама должна.»
А — КАК??
Если сможете мне помочь, тогда и я, если буду встречать подобных мне людей, обязательно буду им помогать.
N. N.
N. N/
Сразу же вас обрадую: утопающих, подобных вам, очень и очень много (сам из бывших), а значит, и ответ­ственнейшей работы по бросанию им соломинок впереди вагон. Все будет чудесно, если поверите:
ВАША СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА
РЕШАЕТСЯ НЕСЕРЬЕЗНЫМ К НЕЙ ОТНОШЕНИЕМ.
Понимаю, ЧТО это для вас значит. Согласен и с вашим самодиагнозом «однобокость». Как раз по этой причине вы кое-что в себе недослышите.
Вот некоторые мотивы:
В общении НЕОБХОДИМО поддерживать оживление и
веселье...
НАДО смеяться, понимать юмор... НЕЛЬЗЯ портить настроение... Я ДОЛЖНА быть интересной, приятной, веселой... НАДО!!! ДОЛЖНА!!!
Вот, вот что давит.
Не надо и не должны.
Очень хорошо помню себя точно в такой же фазе. Идешь ТУДА или — еще ужаснее! — приглашаешь СЮДА (о, ответ­ственность Пригласителя — дрожат стены и падают люстры, о, невымытая посуда, о, башмак под подушкой) — идешь, значит, туда или сюда (ты уже сам у себя хуже гостя) — вибрируешь, как будильник, заранее вздрюченный Категори­ческой Необходимостью, Колоссальной Ответственностью, Величайшим Значением, Катастрофической Безнадежно­стью... Что же и остается после эдакого самосожжения, как не скорбеть следующие два-три часа над своим обугленным тру­пом. Последние душевные силенки уходят в судорожные ис­корки, потом черви самоугрызения догладывают остальное, и никакой археолог не раскопает в окончательной кучке то первое, роковое и странное убеждение, что ты не дурак...
Расшифровываем однобокость: застряли в роли Дисципли­нированного Ученика, мечтающего о роли товарища Лучше-всех. Временно соглашаясь на роль гражданина Нехужевсех, попадаем в роль гражданина Хуженекуда.
Позвольте предложить для начала маленькое заклинание (вместо аутотренинга):
Я должна?.. Должна, должна
понимать, что НЕ ДОЛЖНА.
Так какого же рожна (с начала и до отпада).
Если формула сложна, то еще одна нужна:
очень рада, очень рада,
что веселой быть НЕ НАДО.
Зачем мы жадничаем и зачем завидуем?.. Зачем жаждем быть непременно отличниками и за столом?.. Зачем не остав­ляем себе права выступать кое в каких жанрах, не на первых ролях или даже ни на каких?.. Не всем быть солистами, кто-то должен стоять и в хоре? Кто-то петь, а кто-то и слушать? И почему бы нам не радоваться чистосердечно, если кто-то ря-
дышком хорошо смеется, а мы хорошо слушаем и хорошо моем посуду?
Если не согласны, то остается принимать свою невеселость как справедливую плату.
А если согласны, то появляются шансы недурно выступать в  своем   жанре — и, кстати, его найти.
В. Л.
...Нет, в самом деле, не такие уж пустяки эти несчастные праздники, если за ними — беспраздничность целой жизни. Сравним, кстати, это письмо с письмом «Два нуля», от заслу­женной Омеги. Здесь вроде бы «омежности» не ощущается — «я, как мне кажется, из сильных и умеющих добиваться», — однако...
Вот что получается из такой силы в другом раскладе.
В. Л!
Даже это письмо у меня не выходит...
Не знаю, что сыграло решающую роль. Но знаю итоги своего характера: я не могу добиться ни уважения, ни любви, ни даже товарищества со стороны тех, к кому стрем­люсь. Вместо понимания и общения получаю только отчужден­ность в лучшем случае. Это было бы совсем не так безнадежно 15 лет назад. Но на пороге четвертого десятка...
Я ничего не знаю, хотя прочла много книг... Не умею ориентироваться практически ни в чем, вся соткана из немыс­лимых противоречий. Эту тяжесть я ношу с собой со школь­ных лет... Вокруг меня одни конфликты: дома, где, кажется, нет к ним причин, на работе, со знакомыми. Дружба не удается. Тем более плачевно обстоят дела в личном плане... Замечала не раз, что могу понравиться и даже произвести приятное впечатление на первые 10—20 минут знакомства. Но с окон­чанием разговоров о погоде и им подобных я удивительно точно во всем попадаю не в такт, хотя предпосылок к комму­никабельности как будто немало...
Около десяти лет работаю в школе. Сколько оборванных настроений, сколько преступлений из самых «благих намере­ний», знаете, жутко вспомнить!.. В своей бескомпасности я прихожу к извращенным понятиям о такте, к ненужным компромиссам, которые ломают, а не исправляют. «Исправ­ляю» негодное на ненужное...
Неожиданное увлечение психологией дало свои плоды. Впервые я начала разбираться в том, какие черты меня составляют. Но как изменить этот набор, утрамбованный го­дами, со спутниками-конфликтами?
Каждый год оказывает на меня все более разрушающее влияние. Трещит, ломается то, что еще вчера служило опорой. Обесценивается то, что раньше было дорого... Взамен — давя­щая пустота. Самоанализ в моем случае — всего лишь «разум на лестнице», когда поздно что-либо исправить.
Ролевой тренинг — есть ли надежда? Я не мечтаю о пере­воплощении в гармоничную обаятельную личность. Но помо­гите мне, пожалуйста, не делать несчастными людей вокруг меня, учеников моих — я ведь не желаю этого!
N. N.
N. N!
Вы очень многого уже достигли, поверьте. А вот главное, чего пока не хватает: веры в то, что вы — хороший человек.
Простой веры в СВОЕ право на жизнь и любовь — такою, как есть.
Догадываюсь, что мешает. «Тяжесть... которую... ношу с собой со школьных лет...»
Знаете, до чего я дозрел недавно? До необходимости само­прощения.
Нюанс: не «извинять», а прощать. Понимаете, какова раз­ница?
Извинить — значит из-бавить от вины, не считать винова­тым. Простить — значит принять   с виной.
Это вот к чему. Жить приходится без надежды стать совер­шенством. На идеал ориентироваться не по степени приближе­ния, а наподобие железных опилок в магнитном поле — по силовым линиям.
Вы имеете право благодарить себя за ошибки, какими бы страшными они ни были. Будет легче и нести свою тяжесть, и понимать каждого с его ношей.
И дальше будут конфликты. И невпопадность наша при нас останется. И агрессивность, и напроломность, и стремление к власти, и инфантилизм, и десятки мелочей, весьма веских. И не избежать — кому-то наступить нечаянно на ногу, а кому-то надушу.
Ролевой тренинг?.. Да, но что вы скажете, если я заявлю: некоторым из обиженных вами ПОЛЕЗНО было побыть несча­стными, и вы им помогли?..
Не знаю, как вы, а я задним числом немало признателен тем, кто меня обижал, хотя вряд ли они надеялись на такую запоздалую благодарность.
Этой женщине удалось помочь — безо всякого тренинга, без рецептуры, одним письмом (я его здесь сократил раза в два). Сейчас она замужем, родила девочку.
...А вот и совсем, кажется, «из другой оперы», но суть та же.
В. Л!
Извините, что вторгаюсь к вам. Мне 6 6 лет, сейчас на пенсии, была преподавате­лем вуза. Есть, конечно, недуги, пытаюсь преодолевать... Жи­вем пятеро в маленькой квартире: мы с мужем, сын с женой и полуторагодовалым малышом.
Очень сложные отношения с невесткой. Этого и касается моя просьба.
Она с юга. Пока еще не нашла себя — нет работы но специальности, мыкается туда-сюда, нелегко дался переезд, хотя и очень рвалась в Москву. Перемена климата неблаго­приятна ей — часто недомогает. В квартире тесно — некуда втиснуть пианино для нее, а ей необходимо играть.
До сих пор жила обеспеченно, беззаботно. Кончила музы­кальное училище. Кроме родителей, девочку холили несколько любящих бабушек. Свой сад. Тепло, большая родня...
Характер сильный. Самолюбия в избытке. Внимание к окружающим минимальное. Способна дерзить, запальчива до безрассудства. В несогласиях и спорах сбивается на крик. В неудачах винит других. Самокритичности — ноль. В быту не­ряшлива. К советам, наказам чаще всего остается глухой. Легко дает обещания, но так же легко не выполняет, находятся причины. Небрежна с мальчиком. Любит, но проявляет порой странное равнодушие.
Живем вместе два года. Вполне ясно, душой она обращена к той, своей семье. Мы же с дедом работаем на всех, считаем семью единой, поскольку не можем пока разъехаться по от­дельным квартирам. Содержим сами всех пятерых, полный уход за ребенком — наш.
Мальчика любим страшно, и он нас.
Мой муж очень сдержан, хотя внутренне страдает. Я тоже стараюсь быть терпимой. Вначале она мне даже нравилась. Пытаюсь сохранить это чувство, но иногда срываюсь... А она даже на спокойное, деликатное и ласковое замечание, упрек, наказ отвечает скандалом, вплоть до истерики. Все — в штыки. «Не вмешивайтесь», «не ваше дело», «я непогрешима».
На мне весь быт, хотя хожу с палочкой (артроз сустава бедра). Освобождаемся мы с мужем от хлопот по дому и с внуком только ночью. Тогда к ребенку встает наш сын, ею отец. И все-таки она заявляет чуть что: «Не ваше дело», «не имеете права», «я мать».
Знаю — надо быть доброй. Легче общаться. Иногда полу­чается...
Мой сын заканчивает интернатуру — начинающий врач. Очень любит ее, мягок, ласков. Стремится избегать конфлик­тов, и это ему удается. В делах по дому участвует мало (теперь больше). Ее это бесит, а ведь он только на транспорт тратит ежедневно 4 часа.
У меня есть ваши книги... Пытаюсь перестроить себя, нау­читься терпимости, ласке, любви. Вижу спасение только в том, чтобы терпеть, молчать, делать все за нее безропотно, искать в ней проявления хорошего и хвалить ее за них. Мучаюсь частым отвращением к ней, страдаю оттого, что она небреж­ная, безответственная мать, что в доме от нее один беспорядок.
Прошу вас, ответьте:
—  Можно ли изменить характер и поведение двадцати­четырехлетней женщины?
—  Не порчу ли я ее, давая ей возможность не полностью обслуживать себя?
—  Хорошо ли это — внутренне осуждая и презирая, похва­ливать (редко, конечно)?
—  Какие формулы мне взять на вооружение?
—  Неужели надо смириться и стараться любить женщину, которая может пролежать день на моей постели у телевизора, не принимая в расчет необходимость моего отдыха, тишины для меня... которая будет слушать громкую передачу, хотя рядом засыпает уставший от работы и долгой поездки отец, привезший  полные сумки продуктов... которая никогда не предложит вымыть пол в квартире и будет спокойно читать, в то время как я с тряпкой ползаю на коленках в ее комнате, не поднимет с полу огрызок яблока, не подберет детские игруш­ки, разбросанные в нашей проходной комнате...
—  Можно ли стать доброй к тому, от кого хочешь изба­виться, кого презираешь?
Все это еще сложнее — ребенок любит ее, мы не хотим расставаться с ребенком. Надо бы мирно жить с ней всегда, чтобы всегда помогать им и быть с внуком. Наверно, это подвиг — полюбить и делать много добра тому, кого не прием­лешь? То, что делаем мы, делаю я, должно быть, очень мало, во всяком случае она не оценит.
N. N.
N. N.!
Вы действительно совершаете подвиг жизни, еже­дневный, мало кому заметный. И сами чувствуете, что чего-то в этом подвиге не хватает.
Не с внешней стороны — тут даже переизбыток. Вы знаете, вот сейчас прямо, снова вчитываясь в ваше письмо, просто закипаю от возмущения. Да, послал Бог неве­стку, повезло, нечего сказать. Моя бы воля, я бы таких!.. Как только терпите?